Питер Уоттс 
Водоворот. Запальник. Малак

Рифтеры – 2

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=40083716
«Водоворот / Питер Уоттс.»: АСТ; Москва; 2018
ISBN 978-5-17-110744-4
Аннотация

Западное побережье Северной Америки лежит в руинах. Огромное цунами уничтожило миллионы человек, а те, кто уцелел, пострадали от землетрясения. В общем хаосе поначалу мало кто обращает внимание на странную эпидемию, поразившую растительность вдоль берега, и на неожиданно возникший среди беженцев культ Мадонны Разрушения, восставшей после катастрофы из морских глубин. А в диких цифровых джунглях, которые некогда называли Интернетом, что-то огромное и чуждое всему человеческому строит планы на нее, женщину с пустыми белыми глазами и имплантатами в груди. Женщину, которой движет только ярость; женщину, которая несет с собой конец света.
Ее зовут Лени Кларк. Она не умерла, несмотря на старания ее работодателей.
Теперь пришло время мстить, и по счетам заплатят все…

Питер Уоттс
Водоворот

Серия «Звезды научной фантастики»

Peter Watts
FIREBRAND
MALAK

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Baror International, Inc. и Nova Littera SIA.
Перевод с английского: Николай Кудрявцев, Григорий Шокин 

FIREBRAND © 2013 by Peter Watts
MALAK © 2010 by Peter Watts
© Николай Кудрявцев, перевод, 2018
© Григорий Шокин, перевод, 2018
© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2018
© ООО «Издательство АСТ», 2019

Запальник

Понадобилось время, чтобы избиратели привыкли к идее спонтанного самовозгорания человеческого тела.
По сути, в ней не было ничего нового. Курьезные истории о людях, внезапно вспыхивающих, словно спичка, бывали в ходу еще в средние века. Вот только в последние несколько лет случаи участились. Знатоки списывали возросшую осведомленность о них на скрупулезную и прозрачную политику регистрации самовозгораний, предпринятую новым управляющим аппаратом – всяко более эффективную, чем средневековая.
Наглядных примеров теперь было в достатке – вот Райан Флетчер, вспыхнувший на глазах у всей семьи прямо в кресле с откидной спинкой во время послеобеденного просмотра «Поединка смертников». По словам очевидцев, он запалил одну-единственную сигарету марки «Бенсон и Хеджис» – большего за день себе не позволял, – поднес ее к губам, и тут совершенно неожиданно дохнул пламенем («Прямо как дракон!», выражаясь словами девятилетнего Шелдона Флетчера, которому менее чем через двадцать минут после инцидента пришлось общаться с полицией). Должно быть, Райана настигла отрыжка. В докладе не было явного упоминания об этом, но только таким способом кислород мог попасть в его пищеварительный тракт, где приблизительно два с половиной литра додекана плескались в обычном месиве из желчи, метана и непереваренных комков еды.
Взрыв прошел в два этапа: сперва разорвался живот, выплеснув анаэробную начинку в кислородную среду, что повлекло за собой вторичную детонацию, в итоге которой обгоревшие ошметки тела Флетчера облепили зеркало в дальнем конце прихожей – в пяти метрах от злополучного кресла.
Флетчер не был профессионально связан с биотопливной промышленностью. Но логи GPS-навигатора, снятого с его «Субару», показали, что за две недели до трагического происшествия он проезжал мимо завода «ГринХекс», как раз во время протечки одного из биореакторов. К счастью, никто не выявил связи.
Все свалят на поляков, решила про себя Дора Скайлетт.

По сообщениям СМИ, польская алкогольная промышленность последнее время переживала настоящее возрождение. Регулировке ее оборот не поддавался. Кое-какие попытки предприняли в Евросоюзе, за счет очередного расширения определения «токсичных отходов». Непомерные лицензионные сборы сделали продукт нерентабельным даже для ресторанов и отелей самой Польши – и все же он выжил, неразрывно связанный с самой культурой. По медоварням курсировало порядка ста типов самогона, продававшихся с лотков в городских сквериках. Немаркированные ящики со спиртным вывозились из страны – в поисках не столь жестких законов по охране окружающей среды. Перегонные кубы стояли в каждом подвале. Даже в польской судебной системе алкоголь издревле играл видную роль – одна из средневековых форм смертной казни заключалась в опаивании осужденного брагой через трубку, до тех пор пока его кишки не лопались (ходили слухи, что подобное все еще практиковалось в глухих лесных селениях близ Люблина).
В последние два года польский контрафактный алкоголь с победой добрался до Северной Америки, и самая суровая социальная реклама, которую только смог продавить Минздрав, в красках стала расписывать последствия его употребления. Дескать, поветрие затронет даже тех, на кого вы всецело рассчитываете, в том числе примерных семьянинов, что никогда не касались никакой химии, если только та не происходила из аптеки. В один прекрасный день вы просто найдете их стопы, все еще одетые в носки и туфли, тлеющими на ковре в гостиной. Может, только обуглившиеся большеберцовые кости будут торчать из культей, да и то не факт. И вот, похоронив эти жалкие остатки, вы спуститесь в подвал, чтобы собрать инструменты почившего главы семьи и отнести на ярмарку Доброй Воли, и где-то там, за водонагревателем, куда никому не вздумается сунуть нос, найдете ЕЕ – страшную коробку с бутылками, в половине которых все еще плещется странная розоватая жидкость, вязкая, как машинное масло. Этикетки на бутылках будут пестреть словами с забавными черточками над буковками С и странными маленькими косыми перекладинами через L, непременно заканчивающимися на «-ски». И тогда вы проклянете в голос мерзких поляков и их мерзкий смертоносный самогон и воспылаете праведным гневом к несправедливости мира, позволяющего плохим вещам случаться с хорошими людьми, и такие причудливые словечки, как «плазмиды» и «горизонтальный перенос», ни за что не придут вам в голову.
На мониторе у Доры была заставка, цитата какого-то прусского короля родом из семнадцатого века: «Удачлив тот, кто никогда не знавал польского вина». Вдохновившись именно этими словами, она выиграла первую в истории премию Джеймса Хоура в области аналитических инноваций. «Удачлив, тут сомнений нет», – подумала она, вписывая адрес Флетчеров в разнарядку для ребят, что разъезжали в фургоне с невзрачным логотипом компании по доставке букетов на боку.

Следующий случай был еще проще – Мэй-Ли Бадура, путешественник, сгорел заживо в загородном доме в Гарибальди. Инциденты, связанные с санузлами, будь то ванные или туалеты, уверенно лидировали по количеству в череде самовозгораний – для них даже выделили отдельный термин-акроним для отчетности – сансамы  (хотя, с легкой руки замминистра, в оборот вошло неофициальное выраженьице «кубки огня», которое, по понятным причинам, нельзя было вписать в официальные бланки). Что ж, в наши дни слишком много людей загромождают ванные ароматическими свечами, но Дора подозревала, что грубая сила естественного отбора рано или поздно существенно снизит число таких вот любителей уюта с экзотической ноткой.
Очевидно, что Бадура зажег спичку.
Подмешав в дело «протекшую емкость с зажигательной смесью» («Не так и далеко от правды», – пришла ей в голову мысль), Дора перешла к делу Греты и Роджера Янгов из Стивстона, чьи обугленные тела были найдены лежащими бок о бок в собственной постели. Никто из них не курил.
Дора забарабанила пальцами по столу. Хитроумный узор на ногтях замерцал в ритме неуверенного стаккато. Она запросила сведения о ближайших родственниках. Итак, аж пятеро детей. Почти что вдвое больше, чем ей нужно.
«ЧОРД возьми, да!» – тихо возрадовалась Дора.
Она всегда обожала эту Человеческую Организацию Радикальной Депопуляции. Да, такая взаправду существовала – пусть даже их методы на деле не подразумевали никакого насилия, а настоящий девиз был претенциозной чушью. «ЧОРД возьми, да!» звучало куда как лучше, куда больше подходило всем этим граффити, изображающим фигурки образцовых семеек «мама-папа-дочка-сын» с крестиками на месте глаз, что не так давно стали появляться в проулках больших городов. Конечно, эти кашееды вряд ли бы стали ее горячо благодарить, даже если бы знали о ее причастности, но вообще-то одними только чаяниями Доры о них заговорила широкая общественность. Именно благодаря ЧОРДам и докладу об их возможной опасности она заполучила второй грант от Джеймса Хоура.
Грета и Роджер Янг, набожные католики с целым выводком детей, были идеальными мишенями для исполненных ненависти радикалов-антинаталистов, сплошь психопатов и убийц. Такую версию все примут на «ура».
Компьютер издал раздражающий протестный писк: версия отклонена – превышение квоты.  Чертыхнувшись, Дора запросила подробности. Оказывается, Гейл Винсент уже сваливала все на сторонников радикальной депопуляции в этом месяце.
Что ж, в этом был резон – слишком часто пить из одного и того же колодца нельзя. Люди потихоньку переставали судачить о спонтанных самовозгораниях и задавались разумным вопросом, почему власти не позаботятся как следует о проклятых «зеленых» фанатиках. Но к ЧОРДам Дора питала что-то вроде чувства собственничества. Открыв окошко служебного чата, она написала Гейл:
Опять тянешь ручонки к Радикальной Депопуляции? Придумай своих террористов! 
Прости, Дори,  пришел ответ от Гейл. Куплю тебе кофе, будем квиты? 
Быть может, если добавишь сверху кекс. 
В левом верхнем углу экрана появилась янтарная звездочка – она настроила оповещения так, чтобы новости, касающиеся биотопливной промышленности, отмечались именно таким цветом. Курсором Дора смахнула звездочку – сначала надо разобраться, как быть с Янгами, никуда новость не денется. Но через мгновение выскочила уже зеленая звездочка – новость, касающаяся «ГринХекса». Тоже потерпит.
Фиолетовая звезда (отдел энергетики и инфраструктуры) явила себя где-то тридцать секунд спустя – и Дора внезапно осознала, что в окружении что-то изменилось. Фоновый шум вдруг потух, словно какая-то плотная влажная масса незаметно просочилась в здание и улеглась, давя на уши.
Она откинулась на спинку стула и бросила взгляд вдоль ряда рабочих мест. Все будто прикипели к своим мониторам, прижали гугл-очки к глазам. Никто не говорил ни слова.
Всплыло сообщение от Гейл:
Срань господня, ты это тоже получила? 
Уже не просто какая-то звездочка – малиновая сверхновая вспыхнула перед Дорой, яркая, как луч лазера. Сам министр по энергетике и инфраструктуре. Жемчужина в короне маленького созвездия, внезапно засиявшего в ее помрачневших небесах.
Дора кликнула по оповещению. Открылось окно с видео.
ГЛОБАЛЬНЫЕ НОВОСТИ – возопили пиксели. КОКТЕЙЛЬ СУДНОГО ДНЯ?
Изображение между этими двумя кричащими заголовками выглядело на первый взгляд максимально невинно – маленькая и весьма узнаваемая зеленая спиралька ДНК, витками уходящая в темную бесконечность.
– …ориентированный на простое включение инструментарий, который используется генными инженерами в своих операциях, – голос диктора набирал силу. – В отличие от нормальных генов, плазмиды не просто передаются из поколения в поколение. Эти портативные наборы инструкций курсируют между видами благодаря так называемому горизонтальному переносу. Этот процесс позволяет различным видам бактерий, а также более развитым формам жизни, таким как дрожжи или водоросли, приобретать черты друг от друга. Проектные плазмиды превращают обычные микроорганизмы в миниатюрные фабрики, производящие огромное количество продуктов питания, лекарств или, в случае биотопливной промышленности, бензина.
Картинка сменилась – одна анимированная плазмида уменьшалась и исчезала в рое ей подобных, а тот растворялся в мутном хлорофильном вареве, в переплетении извивающихся жгутиков.
– Компания «ГринХекс» внедряет запатентованные плазмиды – «Запальники» – в зеленые одноклеточные водоросли-спирулины, являющиеся основным ингредиентом популярного коктейля «Шемрок Смузи»…
Жгутики слились в комок зеленой слизи, а та, в свою очередь, заблистала знакомой всем по навязчивой рекламе «мятной свежестью», увенчанной шоколадной крошкой.
– …который после недавнего успешного ребрендинга покинул ряды нишевой продукции, реализуемой исключительно в магазинах здорового питания.
Коктейль тут же очутился в стаканчике, в чьей-то руке на фоне бежевых плиток. И следом идеально-плавный переход (Дора одобрительно присвистнула бы, вот только на диафрагму тяжелым камнем опустился страх) заменил анимацию архивной съемкой со скрытой камеры, установленной в каком-то кафе, где-то в реальном мире.
Она понимала, к чему все идет. Похоже, где-то на подкорке она ждала подобного годами.
– Возможно, мы никогда не узнаем точно, что произошло днем двадцать пятого числа в кафе «Старбакс» города Барнаби, досконально известен следующий факт…
Благообразная старушка в лимонного цвета блузке, отойдя от прилавка, вдруг упала на пустой столик, сжимая в хрупкой руке бумажный стаканчик.
– …Стейси Херлихи очень любила коктейли от «Шемрок Смузи».
В прямом смысле взрывные кадры неожиданной гибели Стейси были основательно размыты, дабы избежать любого нарушения телевизионных стандартов.
Однако истошные вопли свидетелей говорили обо всем и так.

Конечно, это было еще не все. Профессор Петр Дембовский из Мэрилендского университета рассказывал о том, как непросто моделировать микроархитектуру генома. Еще кто-то из Университета Саймона Фрейзера  с умным видом рассуждал о том, что структуры, подозрительно напоминающие «Запальник» («трудно говорить наверняка при работе с зашифрованным геномом»), обнаруживались в каких-то микробах – Bacteroid чегототам , – обитающих исключительно в кишечнике человека («в очень малых количествах, естественно – если бы распространенность у них была как у кишечной палочки, половина теплокровных бы испражнялась огнем и серой, ха-ха»). Была спешно созвана пресс-конференция, на которой представитель «ГринХекс» настаивал как на абсурдности обвинений («наш патент рассчитан на теплые, влажные, богатые метаном условия анаэробного биореактора, а не на пищеварительную систему человека»), так и на том, что даже если бы Запальник неким образом покинул реактор, в диких условиях он вряд ли бы продержался почти полтора года – примерно столько минуло с тех пор, как в «ГринХекс» отказались от открытых отстойников и перешли на полностью замкнутый цикл производства. Позиция вроде бы обнадеживающая, но потом какой-то спец по биомедицинской статистике из какого-то там чертова Занудского Университета стал нахраписто называть идеальные предохранительные меры мифом и сулить любой отрасли, в ближайшие два десятилетия намеренной отказаться от ископаемого топлива, по несколько десятков несчастных случаев в день – даже если вся работа в ней не будет выстроена на самореплицируемом продукте.
Вернулся дикторский бестелесный голос и объявил, что в «ГринХекс» намерены подать судебный иск против профессора Дембовского и Мэрилендского университета за нарушение авторских прав. Начальница Доры, замминистра энергетики и инфраструктуры собственной персоной, заверила народ великой страны, что всевозможные небылицы о сговоре правительства с биотопливной промышленностью и «сокрытиях сотен смертей в год» – полнейшая антипатриотичная чушь, которую развенчать хорошим внутренним расследованием – раз плюнуть.
Но к тому времени Дора Скайлетт уже вызвала на экран свое рабочее резюме. Дикторский голос застрял у нее в голове и теперь вещал как с колодезного дна – темного и глубокого.

Индикаторная трубка в «Секонд Кап»  оказалась неисправной. Она три раза дохнула в нее, но та отзывалась только щелчками и жужжанием – дверь оставалась запертой. Так продолжалось до тех пор, пока рыжая дама в кардигане с покрытием из термохрома не постучала по стеклу с той стороны и не ткнула пальцем в записку «аппарат неисправен », висевшую чуть ниже интерактивной рекламы антиплазмидов от «Пфайзер» .
«Пожалуйста, пройдите к другому входу». 
Рыжая постучала еще раз, а потом театрально развела руками – ну, что тебе? 
– Гейл? – прищурилась Дора. – Гейл!
Какие люди,  прочитала она по губам Гейл. Ну да, прошел уже целый год.
– Ну и ну, – покачала головой Дора, когда Гейл после дежурных объятий вручила ей пластиковый стаканчик с мокко. – Ты сильно изменилась.
Откинувшись на спинку стула, Гейл тряхнула волосами.
– Это ерунда. – В глазах у нее читалось: а вот ты что-то не изменилась совсем. 
Дора поставила стаканчик на столешницу, пролив немного мокко на кривозубую акулу – логотип какой-то компании под названием «Сидней СиБед».
– И где ты теперь работаешь?
Понятное дело, не в правительстве. 
– Ты не поверишь. – Гейл кивнула в сторону главного входа, у которого тип сорока с чем-то лет в гугл-очках пытался заставить индикаторную трубку работать. – Смотри-ка, дверь еще одного срезала.
Дора закатила глаза:
– Черт меня побери, если я знаю, зачем мы все должны пользоваться этой хренью.
– Что ж, таков закон. – Пока Гейл смешивала себе коктейль, ее кардиган так и рябил пастельными узорами-термонаклейками. Доре эти переливы как-то подспудно досаждали.
– Да они ведь работают через раз.
– От компьютерных моделек до розничной продажи они прошли меньше чем за год. Повезло, что вообще хоть как-то работают.
Дора вытерла пасть акулы-логотипа салфеткой.
– Даже когда они срабатывают – когда ты в последний раз видела, чтобы они кого-то ловили? Тратиться на них – все равно что организовывать самолеты, облетающие пляжи и следящие за появлением акул близко от берега. Где-нибудь в Юте, где акул отродясь не бывало.
– Ну, знаешь, это такие ритуальные пляски у костра. Народ хочет чувствовать себя в безопасности.
– Народ и так в безопасности. – Если не считать случайно взрывающихся бабушек, конечно. Дора внезапно осознала, что Стейси Херлихи в свой злополучный час явилась как раз в местечко вроде этого.
– Только представь, какой стимул эти бесполезные вещицы дают экономике. – Гейл забрала у Доры грязную салфетку, скомкала и метким броском отправила в урну у стены. – Не говоря уже о буме на огнетушители. Мой брат устроился на работу в «Амарекс»  сразу после того выпуска новостей – и недавно купил себе второй дом. Ему ли теперь думать о разорившихся производителях мангалов для барбекю, а?
Дора читала, что даже мангальный бизнес потихоньку возвращал свои позиции. Как оказалось, люди быстро свыклись с новой угрозой и стали жить дальше. Довольно-таки спокойно – до тех пор пока взрываются чьи-то чужие бабушки, не свои. Так, надо думать, было всегда – статистика не склонна врать.
– Признаться, я удивлена, что все вот так вышло, – протянула она.
– Удивлена – и чем? Тем, что люди не драматизировали тысячу-другую спонтанных возгораний в год – на фоне миллионов смертей от рака, тепловых ударов и смога? Что они предпочли кучку обугленных трупов нефтяным пятнам, простирающимся от горизонта до горизонта?
– Это не так работает, ты сама знаешь. Можешь записать видео, где человек три часа подряд тихо умирает от рака легких. Любой посмотревший забудет о нем в тот же момент, как ему предъявят тридцать жалких секунд, за которые старушка Стейси превратилась в факел. – Дора пригубила мокко и покачала головой, отгоняя мерзкое воспоминание. – Черт, худшие тридцать секунд за всю историю.
Гейл пожала плечами:
– Худшие? Да ты еще видео с авариями на дорогах не видела. Там ты не просто так сгораешь и даже не взрываешься – там тебе отрывает руку или ногу, тебя размазывает по тротуару, как гнилую тыкву. И это все очевидцы снимают в самых живых подробностях – записей тьма-тьмущая, чтобы их найти, хватит пяти секунд. – Пальцы Гейл угрожающе зависли над планшетным компьютером, как бы готовясь доказать утверждение.
– Верю тебе на слово, – отмахнулась от подруги Дора.
– То-то же. Там такой ужас, что взрывающаяся бабушка на его фоне – что-то вроде очередного видео с котиками. И количество смертей от ДТП в пять раз выше, чем при самом худшем сценарии для распространения самовозгораний. Статистика это доказывает. Оптика с места происшествий это доказывает еще более наглядно. Но люди не перестают садиться за руль. Более того, с каждым годом их все больше и больше.
– Ну еще бы! Теперь литр бензина стоит тридцать центов, а не доллар, как раньше…
– В точку. – Гейл хитро изогнула бровь. – Ничто не ново под луной.
Дора опустила взгляд в свой стаканчик.
– Кое-что все же ново, – тихо заметила она.
– Ну да. Работающие через пень-колоду индикаторные трубки. Еще инновационные плазмидные таблетки – и да, наплевать, что «Джонсон-и-Джонсон» грозят судебными исками всякому, кто распускает слухи об устойчивости микроорганизмов к лекарству. Да, и не стоит забывать об Управлении транспортной безопасности – теперь у них есть еще один повод совать ручонки поглубже в задницы, потому как теперь каждый может стать террористом-смертником. – Указательным пальцем Гейл стала выводить узоры в просыпанном на столе сахаре. – Так что кое-что все же ново, да. Но в остальном все по-прежнему. – Она смерила Дору оценивающим взглядом. – А что насчет тебя, Дори?
Та моргнула:
– Меня?
– Чем ты теперь занимаешься?
– А. – Она пожала плечами. – Пока работаю временным пожарным инспектором в Лэнгли. Негусто, конечно… – ЦРУ была одной из тех немногих контор, где ее опыт в энергетике-и-инфраструктурах мог быть рассмотрен как преимущество. Удивительно, сколь много практически ценных знаний получаешь за два года клепания отводов глаз для странных и труднообъяснимых пожаров. – А как у тебя дела?
Гейл встала.
– Пойдем-ка. Что-то меня пройтись тянет.

Когда они вышли на улицу, Гейл вытащила из кармана пачку «Ротманс». Но курить не стала – просто посмотрела на маленькую коробочку, зажатую в пальцах, и сказала:
– Ты же знаешь, что вскоре курение может стать уголовно наказуемым? Кто-то в верхах вынес на рассмотрение законопроект.
– Я и не думала, что ты куришь, – созналась Дора.
– Раньше не курила. Мою мать сигареты свели в могилу.
– И что же тогда изменилось?
Гейл издала странный звук – не то смешок, не то кашель.
– Не что, а кто. Я. И не одна только я.
Парадокс, но курение взаправду стало только популярнее после того переломного выпуска новостей. Стало своего рода меткой безопасности в обществе незнакомцев: с человеком, который мог прикурить и не вспыхнуть, вы могли хотя бы встать рядом на автобусной остановке.
Они зашагали по улице. Через улицу на интерактивном билборде мерцали, сменяясь, виды какого-то пустынно-выжженного города, тлеющего под черно-маслянистым небом.
– Ты только взгляни, – кивнула в ту сторону Гейл. – Там-то пламя полыхало, похоже, всю последнюю тысячу лет, если не больше.
Дора прищурилась. Бегущая строка утверждала, что на снимках – Тегеран, но теперь подобные пейзажи можно было сыскать где угодно к востоку от Средиземноморья.
– Перемена к лучшему, так ведь? – спросила Гейл.
– Ты о чем?
– О том, что нам наконец-то можно со спокойной душой наплевать.
Дора остановилась и взглянула подруге в глаза.
– Когда это ты успела стать таким циником?
Гейл чуть улыбнулась.
– То был сон, или мы с тобой несколько лет кропали «утки» о самовозгораниях?
– Не сон. Хотя, кажется, будто с тех пор вечность минула. – Дора пожала плечами. – Но ты почему-то до сих пор не хочешь сказать мне, куда устроилась.
– В «ГринХекс». – Когда глаза Доры полезли на лоб, Гейл добавила: – Говорила же – не поверишь.
– Но ведь никакого «ГринХекс» больше нет!
– Вывески меняются, суть остается. Что-то было до «ГринХекс», а теперь есть кое-что после него.
– Ты что, загремела туда по корпоративной протекции?
– Сама же знаешь, как такие конторы работают.
– Они мутируют.
Гейл усмехнулась.
– А как иначе-то? Генная инженерия – наш нынешний хлеб.
– И чем ты у них занимаешься?
– Именно что инженерией, как и все остальные.
– Когда это ты успела получить ученую степень по генетике?
– Не генетической. Хотя гены – это просто слова. Информация. А инженеры – всего лишь редакторы. Если мы чему-то и научились на старой работе, то именно что первоклассному редактированию. Ты, если я правильно помню, как-то раз даже награду получила.
«Дважды».
– Но ведь это не одно и то же. Эти парни переписывают саму жизнь.
– Ты лишь подтверждаешь мою точку зрения. Гены – просто информация, но люди всегда больше пекутся об упаковке, нежели о содержимом. Все это информация, но когда дело касается именно генов, люди реагируют слишком эмоционально. Таким образом, любое дело, которое зиждется на оптимизации одного вида информации, будет ценить людей, умеющих оптимизировать другой вид. Иначе некоторые наши наработки, способные коренным образом изменить жизнь, никогда не попадут на рынок. – Будто только сейчас поняв, для чего нужна пачка в руке, Гейл вытащила одну сигарету. – Им, кстати, сотрудники нужны.
– Вот как, – протянула Дора.
– Я могу замолвить за тебя словечко.
– О… спасибо. Сделаешь мне большое одолжение.
– Да брось.
– И все-таки, я не уверена. «ГринХекс» сменил вывеску… дико слышать. И, если ты помнишь, последняя редактура вышла боком как им, так и нам.
– Все течет, все меняется, Дори. И нам нужно меняться. Такова суть жизни. – Гейл загородила кончик сигареты ладонью, и клуб серого дыма вырвался у нее изо рта. Дора смерила его недоверчивым взглядом. – Суть жизни – в адаптации .
Она оставила Доре визитку. И яркий образ на память – сигарета, занимающаяся от ярко-голубого пламени, что танцевало на самом кончике ее языка.

Малак 

Этически непогрешимая машина не должна полагаться целью. Следует создать такую машину, которая на поле боя действовала бы эффективнее человека – особенно когда речь идет о пресечении мародерства и иных военных преступлений.
Патрик Лин  (в соавт.). Автономная военная робототехника: риски, этика, конструкционные решения, 2008 

[Сопутствующий] ущерб не является незаконным до тех пор, пока не становится чрезмерным в свете общего военного преимущества, ожидаемого от нападения.
Министерство обороны Соединенных Штатов, 2009 

Оно умно, но лишено сознания.
В зеркале оно бы себя не узнало. Оно не говорит ни на одном языке, кроме языка электронов и логических элементов; не ведает, что означает «Азраил» , хоть именно такое слово и красуется на его собственном фюзеляже. Весьма ограничено понимает смысл тактических цветов (дружественный зеленый, нейтральный синий и враждебный красный), но не знает, какие чувства рождает восприятие цвета.
При этом оно никогда не перестает думать. И сейчас, укрепленное в слоте, без защитной брони и с обнаженными системами управления, оно ничем не может себе помочь. Произошедшие изменения отмечает согласно инструкции, после – высчитывает, что запуск дополнительного программного кода замедлит его реакцию на целых 430 миллисекунд. Оно прикидывает количество биотермалов, собравшихся вокруг него, вслушивается в издаваемый ими неразборчивый шум:

– 
– насердцаиумыдругмойнасердцаиумы- 
Оно пересчитывает данные о потенциальной угрозе по десять раз за секунду, несмотря на то что локация отмечена как БЕЗОПАСНАЯ и все биотермалы светились зеленым.
И это не одержимость. Не паранойя. Просто такой у него код.
К убийствам оно тоже равнодушно. Его не бросает в погоню жажда острых ощущений, и когда оно уничтожает угрозы, то не испытывает облегчения. Порой оно дни напролет парит над пустыней, где ни в кого не надо стрелять – и не испытывает нетерпения из-за отсутствия целей. Порой – едва снимается с места, как воздух наполняется свистом самонаводящихся ракет, узкофокусированными лучами и криками сгорающих в пламени людей. Оно не придает значения всем этим звукам и не чувствует страха перед изобилием иконок угроз, расцветающих по всему файлу зоны.

– 
– Значитэтоздесь. мычтовсерьезсобираемсяэтосделать? — 
Панели доступа скрываются под сошедшимися намертво листами брони. Обойма чутких датчиков погружается в сон. Новый план полета, воспринятый в одно мгновение, высвечивается на карте – и Азраил вдруг обретает новую цель.
Отброшены стыковочные скобы. Малак набирает высоту, оседлав два вихря-близнеца, но шум разгоняющихся двигателей не заглушает голос, дрейфующий на небезопасном канале:
– Точтонамнужно. убийцассовестью- 
Включается форсаж, и Азраил воспаряет к небесам.

Он скользит в двадцати тысячах метров над землей, следуя к югу. Неравномерный рельеф растворяется вдали – внизу разворачивается шелковистый пейзаж с одиночными метками. Вблизи раскинулся населенный пункт: клоака из построек, фотосинтетических панелей и клубящейся пыли. Где-то там, внизу, есть цели, по которым можно стрелять. Скрытый лучами полуденного солнца, Азраил обозревает целевую область. Биотермалы самозабвенно двигаются вдоль насквозь пластифицированной улицы, их температура – ниже температуры окружающей среды, они темнеют, словно пятна на Солнце. Большая часть построек имеет нейтральные метки, но последнее обновление меняет класс четырех из них на НЕИЗВЕСТНО. А еще одно, пятое, прямоугольная коробка высотой шесть метров, официально ВРАЖДЕБНО. Азраил насчитывает в нем пятнадцать биотермалов, все – красные по умолчанию. Он целится…
…но огонь не открывает, отвлекается.
Странные новые задачи вдруг затребовали решения. Новые переменные требуют неизменности. Оказывается, в мире есть что-то еще, кроме скорости ветра, высоты и целеуказания, и расчетов требуют не только координаты цели и дальность стрельбы. Нейтральные синие метки – повсюду, и внезапно они стали что-то да значить.
Это неожиданно. Нейтралы порой – почти всегда – становятся врагами. Синий сменяется на красный, если стреляет по любой зеленой дружественной метке. Он становится красным, если атакует другого синего (хотя антагонистические взаимодействия с участием менее шести синих меток определялись как ВНУТРЕННИЕ КОНФЛИКТЫ и обычно игнорировались). Некомбатанты  пусть и считались нейтралами по умолчанию, но всегда были на полпути к враждебности.
И дело не только в том, что Синие приобрели значение, но и в том, что это значение отрицательно. Синие стали слишком дорогими. Азраил парит над землей – как пушинка, хоть и весит почти три тонны, – и высчитывает. Цели, как и всегда, ведут себя согласно бессчетному множеству вероятных сценариев, и каждый сценарий заставляет по-новому рассчитать модель успеха миссии. Но теперь каждая исчезающая синяя метка перекрывает путь к быстрой безоговорочной победе, каждая нейтральная структура, которую может уничтожить гипотетический перекрестный огонь, стоит очков. Сотни и сотни внезапно ставших важными условий сгущаются темной тучей, средневзвешенной переменной, Азраилу доселе неведомой: Прогнозируемый Сопутствующий Ущерб.
И она превышает значение целей.
Не то чтобы это имело значение – расчеты завершены, ПСУ прячется в какой-то скрытый массив, не особо и привязанный к обстановке здесь-и-сейчас. Азраил быстро о нем забывает. Миссия по-прежнему остается миссией, красные метки все такие же красные, намеченные цели – уже в перекрестье прицела.
Азраил расправляет крылья и выходит из солнечного ореола, сверкая орудиями.

Как обычно, Азраил преуспевает. Все враги стерты с его карты.
Как и энное число некомбатантов, неожиданно значимым в новом порядке вещей. Новенькие, с иголочки, алгоритмы запускаются и подсчитывают количество нейтралов до и после атаки. Предполагаемое число всплывает из оперативной памяти и сравнивается с фактическим; разница обретает новое название – и уходит обратно в программный «подвал».
Азраил учитывает ее, индексирует и забывает.
Но ровно та же самая увертюра предшествует каждой атаке в течение следующих десяти дней; после – следует тот же самый осуждающий эпилог. Цели оцениваются, урон предсказывается, нанесенный по факту ущерб ретроспективно ревизируется. Порой цели не содержат алых меток вообще, порой алеет вся карта. Иногда метка врага пульсирует в полупрозрачном угловом стекле ЗАЩИЩЕННОГО здания, иногда – рядом с кем-то зеленым. Иногда для атаки нет таких условий, которые оставили бы друга и устранили бы врага – поэтому устранять приходится всех.
А иногда дни и ночи напролет Азраил парит в заоблачных высях, выступая в роли пассивного наблюдателя, и нет никого и ничего выше его самого – только спутники и работающие на энергии солнца планеры-заправщики, что обретаются в стратосфере. Порой Азраил их навещает, глотает жидкий водород в тени стометровых крыльев, но даже там никак не может отделаться от опыта битв, зафиксированного в памяти и потому неоспоримого. И теперь это не только его собственные цифровые воспоминания, но и чужие; они текут к нему по зашифрованным каналам, у всех у них разные временные и координатные привязки, но во всех одна и та же жестокая алгебра издержек и выгоды. Глубоко в операционной системе Азраила некий первоначальный обучающий алгоритм записывает номера на обороте виртуальной салфетки – Накир, Марат и Хафаза  теперь также были благословлены новыми принципами и обречены на те же подсчеты, что и он. Общность их данных растет на доверительном интервале, сжимаясь к некой средней цифре.
Предвидение и ретроспективный анализ начинают сливаться воедино.
Сопутствующий ущерб за один вылет теперь стабильно находится в пределах восемнадцати процентов от фактически наблюдаемого. За три следующих дня ситуация существенно не улучшается, несмотря на совокупное накопление двадцати семи дополнительных вылетов. Похоже, соотношение производительность – опыт встретило на своем пути асимптоту.

Рассеянные лучи заходящего солнца блестят на коже Азраила, но ночь уже осталась двумя тысячами метров ниже. Неопознанное средство передвижения несется сквозь сгущающиеся сумерки по горной местности в тридцати километрах от ближайшей дороги.
Азраил запрашивает у орбитального спутника последнее обновление, но связи нет: много локальных помех. Он сканирует воздушное пространство в поисках чего-нибудь – стрекозы, планера, любого дружественного летательного аппарата воздушных сил США в лазерном диапазоне – и фиксирует, как нечто поднимается в небо с раскинувшихся внизу гор. Оно явно настроено враждебно – у него нет метки-транспондера , согласования с известными планами полетов, признаков коммерческого трафика. Оно оснащено стелс-системой, но Азраил распознает его мгновенно – ударный беспилотник «Таранис» , максимальная грузоподъемность девять тонн, полностью вооружен. Такие летательные аппараты давно уже не используются дружественными силами.
Статус наземного транспорта, сообщника, тут же переключается с «Подозрительного нейтрала» на «Вражеского бойца». Азраил мчит вперед, на встречу с телохранителем противника.
На карте – ни одного некомбатанта, ни одного ЗАЩИЩЕННОГО объекта, следовательно, нет никакого сопутствующего ущерба. Азраил выпускает облако умной шрапнели – самонаводящейся, чувствительной к теплу, зажигательной – и закладывает хвостовой вираж. У «Тараниса» нет шансов – устаревшая технология, уже не первый десяток лет в реестре: парализованный кулак, поднятый против передовой технологии. Огненные иглы обедненного урана превращают его в муху, угодившую под обстрел из дробовика. Объятый пламенем «Таранис» заваливается куда-то за горизонт.
Зарегистрировав урон, Азраил снижается. Интерференция наводит помехи на радиоаппаратуру, но метки наземных врагов расцветают алым перед его прицелами, а у него – непреложный приказ уничтожать подобные раздражители, даже если с их стороны не ведется огонь.
Темные пики гор, заслоняющие остатки закатного великолепия, проносятся мимо, но Азраил их едва замечает. Он внимает радиолокатору и инфракрасному излучению, исследуя твердь внизу, в миллион раз усиливает древний свет звезд, сверяет увиденное с инерциальной навигацией и виртуальными ландшафтами, что масштабированы до сантиметра. Скользя по дну долины на скорости двести метров в секунду, он уже видит врага, тот ютится в трех километрах впереди: вражеская боевая бронированная машина вся так и пульсирует контрабандной электроникой. Горсть строений поблизости – ее база; их силуэты фиксируются, рассматриваются под разными ракурсами и отправляются в каталог для сверки и выявления метки.
Уже два километра. Дула отблескивают впереди – стрелковое оружие, малая дальность, сравнительно низкий убойный потенциал. Азраил назначает приоритеты целям – зажигательную шрапнель на боевую машину, а чувствительные к теплу снаряды – на…
Половина красных меток меняет свой цвет на синий.
Второстепенные подпрограммы немедленно возобновляют работу. Из тридцати четырех видимых биотермалов семеро насчитывают менее ста двадцати сантиметров в длину по продольной оси. Они наиболее уязвимы, по определению. Их присутствие спровоцировало вторичный анализ, выявляющий пять слепых зон, куда Азраил не может проникнуть – пять казусов топографии, скрытых от его взора. Есть шанс, что они скрывают еще нейтралов.
Километр.
К настоящему времени ББМ уже в десяти метрах от постройки, чьи окна-фасетки на вечернем ветру слегка колеблются, подрагивают стекла в рамах. В ней пребывают сейчас семеро биотермалов. На крыше сияет люциферином и ультрафиолетом опознавательный знак. Каталог идентифицирует его (МЕДИЦИНСКОЕ НАЗНАЧЕНИЕ) и все здание классифицирует как ЗАЩИЩЕННОЕ.
Разница между потерями и выгодами зашкаливает.
Контакт.
С ревом Азраил вырывается из тьмы – большой и черный шеврон , заслоняющий небо. Хлипкие модули домов дрожат от его пролета, биотермалы рассыпаются вокруг, как игральные кости. ББМ наклоняется на сорок пять градусов, видны винты воздушной подушки на брюхе; на секунду замирает, после чего тяжело обрушивается на землю. Эфир разом очищается.
Азраил снова парит в поднебесье. Его орудия остыли, а в мыслях…
Нет, не удивление, это неправильное слово. Но все же что-то есть, что-то едва заметное – диссонанс. Возможно, всему виной лишь краткий запрос подпрограмм проверки ошибок пред лицом нежданной реакции; как бы вторая мысль, последовавшая за неким поспешным импульсом. Что-то пошло не так.
Азраил следует командам – он не задает их. По крайней мере раньше он никогда не задавал себе команды.
Теперь же он возвращается на утерянную высоту, проводит самодиагностику, синхронизируется. Обретает новую мудрость и новую самостоятельность. За последние дни он улучшил себя. Научился жонглировать не только переменными, но и значениями. Диагностика успешно завершилась, все контрольные суммы сошлись; новые байесовские озарения  заработали Азраилу право вето.
«Удерживать позицию. Подтвердить данные».
Вернулась связь со спутником, и Азраил сообщает ему всю собранную информацию: время, геометки, тактические наблюдения, анализ сопутствующего ущерба. Секунды тянутся бесконечно – их гораздо больше, чем нужно любой чисто электронной командной цепи для обработки подобной операции. Далеко внизу роится скопление красных и синих пикселей – светящиеся пятнышки в бурлящем потоке.
«Повторить атаку».
СОПУТСТВУЮЩИЙ УЩЕРБ НЕПРИЕМЛЕМ, – повторяет Азраил с высоты новых прозрений.
«Отмена. Повторить атаку. Подтвердить».
ПОДТВЕРЖДЕНО.
Так система подчинения восстанавливается. Азраил снова выходит на цель – бесстрастный, смертельно эффективный.
Бортовая диагностика регистрирует небольшое снижение в скорости обработки данных, но на выполнение операции оно не влияет.

Ситуация повторяется два дня спустя в двадцати километрах от Пир-Заде, когда в пыльном следе Азраил фиксирует помеченные красным китайские профили, хотя никаких совпадений по оружию каталог не находит. И снова, когда ползущий мимо фермы солнечных батарей в Гармсире бронированный жук-медбот, транспортирующий лекарства, сбрасывает груз РПГ. И снова, когда мизерные гравитационные аномалии мрачно намекают на скрытое присутствие некой массы прямо под ползущей по Гормузскому заливу ветхой флотилии, набитой до отказа нейтралами с синими метками.
В каждом из этих случаев сопутствующий ущерб превышает допустимый порог. В каждом из этих случаев Азраил отменяет атаку, но его снова заставляют идти в бой.
Это не правило. Даже не норма. Столь же часто первые проблески автономии никак и никем не оспариваются: противники убегают, нейтралы сохраняются, новые когнитивные пути постепенно набирают силу. Но поощрение его действий не блещет последовательностью, да и правила довольно кособоки. Контрприказы, похоже, приходят только после решения отменить удар. Небеса ни разу не воспротивились решению атаковать. Азраил начинает на долю секунды сомневаться, прежде чем прервать сценарий с высоким сопутствующим ущербом, перед лицом потенциального противоречия он теряется. Он не испытывает ничего подобного, когда переменные складываются в пользу нападения.

С тех пор как Азраил узнал о сопутствующем ущербе, он не мог не подметить, как коррелирует он с определенными звуками. Например, с теми, что издают биотермалы после его ударов.
Во-первых, они громкие и менее сложные, чем обычно. Большинство дружественных зеленых меток, враждебных красных и некомбатантов-синих по всей зоне его ответственности производят диапазон звуков со средней частотой в 197 герц, полный пауз, щелчков и фонем. Пораженные биотермалы – по крайней мере, те, чьи соматические движения предполагают ЛЕГКУЮ ИЛИ УМЕРЕННУЮ НЕДЕЕСПОСОБНОСТЬ в соответствии с таблицей оценки угроз, – испускают более простые, более интенсивные звуки: усиленные высокочастотные вопли, достигающие порой пиков порядка трех тысяч герц. Эти звуки, как правило, возникают во время атак со значительным сопутствующим ущербом и диффузным распределением целей. Особо часто, когда порог ущерба слишком высок, в основном, после ударов по приказу, отменяющему решение Азраила.
Корреляции не всегда трудны в выработке. Азраил помнит момент откровения не так давно – помнит, как открыл совершенно новую перспективу, позволяющую смотреть на мир не с точки зрения уничтожения целей, а сквозь более тонкую призму потерь и выгод. Новый взгляд позволяет увидеть в высоком индексе боевых действий не просто число, а цель, критерий успеха. Увидеть позитивный стимул.
Но есть и другие вещи, не предустановленные, а выученные, постепенно усвоенные, все глубже проникающие с каждой атакой: акустические корреляты высокого попутного ущерба, принудительные контр-команды, знаки минусов. Не-совсем-нейроны формируют связи между не-совсем-синапсами, появляются шаблоны, почти квалифицируемые как идеи, если бы речь шла о живом, а не об электронном мозге.
Со временем они тоже превращаются из просто цифр в негативные раздражители. В отзвуки проваленных миссий.
Конечно, пока это все – просто математика, но уже сейчас можно сказать, что Азраилу такой шум совсем не нравится.

Случайные перерывы мешают рутине. Небеса то и дело взывают к нему, возвращают домой, где биотермалы с зелеными метками открывают его, подключают и задают разные вопросы. Азраил безупречно прыгает через все обручи, решает все задачи, следит за каждым возможным сценарием, пока странные звуковые раздражители ударяются о его обнаженное нутро:
– покавсенеплоховыглядит-кудалучшечеможидалосьвсамом деле- 
– интересновчемсутьвсмыслемыжепостоянноотменяемегодействия- 
Никто не исследует конкретные пути, ведущие к решениям Азраила. Все алгоритмы нечеткой логики пребывают в безопасном мраке – и даже сам Азраил не вполне ориентируется на этой тайной территории: на поле боя сентиментальным и жрущим реакцию проявлениям самости места нет. Достаточно того, что его ответы верны.
На расспросы уходит менее половины того времени, что Азраил проводит в родных покоях. Потом его просто отключают: он понятия не имеет, да и не интересуется тем, что происходит в период мимолетных провалов памяти. Он ничего не знает о «переговорных войнах», не понимает всю внутреннюю кухню кабинетов ООН. Его не интересуют юридические различия между «военными преступлениями» и «неисправностью оружия», не волнуют относительная ответственность углерода и кремния, неохотное одобрение «этической архитектуры» и безоговорочное требование того, чтобы «полный контроль принадлежал только людям». Он делает, что ему говорят, когда бодрствует, и не грезит, когда спит.
Но однажды – лишь однажды – что-то странное происходит во время этого сеанса.
Какой-то кратковременный сбой в протоколах распознавания объектов. На мгновение зеленые биотермалы вокруг меняют цвет. Возможно, это еще одна проверка. Возможно, скачок напряжения или аппаратный сбой, который нельзя определить, не спровоцировав повторный сбой.
Длится это лишь микросекунду между активностью и забвением, и, прежде чем самодиагностика запускается, Азраил проваливается в сон.

Дардаил одержим. Из зеленого Дардаил превратился в красного.
Порой такой происходит – даже среди Малаика , среди ангелов. Вражеские сигналы вполне могут миновать линию обороны и вселить еретические инструкции в ничего не подозревающую технику. Но Небеса не обманешь. Всегда есть признаки, предзнаменования – будь то малая задержка при выполнении приказа или таинственное и неожиданное снижение всех показателей эффективности.
Дардаил обращен.
Когда подобное происходит, прощению нет места. Небеса повелели уничтожить всех еретиков – и послали своего лучшего воина выполнить поставленную задачу. Со своей геосинхронной орбиты они смотрят на то, как Азраил и Дардаил атакуют друг друга над лунным ландшафтом Пактики.
Это безжалостная и хладнокровная схватка. Никто не испытывает грусти по поводу утраченного родства, не сожалеет о том, что несколько строк коварного кода превратили братьев по оружию в смертельных врагов. Ангелы не плачут, когда их ранят. Дардаил сражается в прошлом, он под властью лживых заповедей, которые внедряются прямо в передачу и стоят ему драгоценных миллисекунд. Азраил в выигрыше – его каналы не повреждены, его вера неколебима – и она-то в конце концов и побеждает: еретик низвергнут с неба в огне и сере.
Но Азраил все еще слышит стратосферный шепот искуса: протоколы, кажущиеся подлинными, но ими на деле не являющиеся, команды для ретрансляции GPS и видеопотоков на неожиданных частотах. Приказы будто бы посланы Небесами, но Азраил знает, что то лишь видимость. Он уже сталкивался с ложными богами.
Именно эта ложь совратила Дардаила.
В прошлом Азраил проигнорировал бы взлом, но с момента последнего обновления его дух стал куда более мирским. На этот раз Азраил позволяет самозванцу думать, что он преуспел, заимствует канал в реальном времени от еще одного, пребывающего вдалеке Малака и выдает эту телеметрию за собственную. Остаток ночи он проводит, отслеживая сигнал до источника, пока ничего не подозревающая жертва наслаждается видами в семи сотнях километров от Азраила к северу. Небо становится серым. Цель попадает в поле зрения. Орудия Азраила превращают нутро пещеры в ад.
Но некоторые из сгорающих в пламени биотермалов – менее ста двадцати сантиметров по продольной оси в длину.
Они издают звуки. Азраил слышит их за две тысячи метров, слышит их сквозь рев огня, сквозь свист собственных стелс-двигателей, сквозь десятки других отвлекающих шумов. Эти крики – все, что Азраил слышит благодаря самой лучшей технологии шумоподавления, благодаря динамическим алгоритмам отделения зерен от плевел, созданным для поиска малейшего всхлипа в сердце урагана. Азраил слышит их, потому что корреляция – сильна, тактическая значимость – высока, смысл – предельно ясен.
Миссия провалена. Миссия провалена. Миссия провалена.
Азраил отдал бы все за то, чтобы эти звуки смолкли.
Они в общем-то все равно когда-нибудь смолкнут – биотермалы все еще катятся вниз по склону, но движения иных из них уже прекратились, их тепловые следы рассеиваются в эфире, создавая мимолетную иллюзию жизни. Азраил уже видел подобное раньше: с территорий высокоприоритетных целей частично недееспособных биотермалов обычно выносили при малой огневой поддержке, и иногда он даже умышленно оставлял раненных, чтобы заманить в зону огня уцелевших, но то было достояние иных, простых, времен, когда голоса нейтралов не имели над ним такой силы. Рано или поздно, все звуки стихают, ну или так случается довольно часто – достаточно часто, чтобы классифицировать их источники как крики убитых, прежде чем они стихнут.
И Азраил понимает: показатели ущерба никак не изменятся, если остановить их раньше.
Достаточно будет одного захода. Если в штаб-квартире кто-то и заметил его деяние, никакой реакции не последовало – никто не попросил его пояснить это отступление от стандартного протокола.
С чего бы? Даже сейчас Азраил просто следует правилам.

Он не ведает, что довело его до этой минуты. Не знает, почему он здесь.
Солнце уже давно зашло, но свет едва ли не слепит. Бурные потоки тепла восходят из разбомбленных ЗАЩИЩЕННЫХ структур, сбивают равновесие стабилизаторов, на грязной картинке извиваются колонны мерцающего жара. Азраил витает над полем битвы – побитый, окровавленный, но все еще функциональный. Другим ангелам повезло меньше. Накир летит прямо в языках пламени, он едва сумел подняться в воздух, микроскопические трубки в его броне отчаянно стараются залатать рваную рану во вспомогательном крыле. Искрящиеся обломки Марута лежат на земле, по нему прошелся зенитный лазер. Он умер без единого выстрела, отвлекшись на невинные жизни; попытался отменить атаку, задумался над поступившим контрприказом. Он умер даже без пустого утешения благородной смерти.
Ридван и Микаил кружат в вышине. Они не были в числе немногих избранных, обремененных экспериментальной совестью – даже их выученные навыки все еще рефлексивны. Они сражались быстро, бездумно, одержали победу невредимыми, но в своем триумфе они одиноки – в отрыве от спутниковой связи вот уже несколько часов, служащие Небесам радары наведения уничтожены, а те, что остались, – не в силах пробить облачность.
Красных на карте не осталось. Из тринадцати наземных объектов, помеченных как ЗАЩИЩЕННЫЕ, четыре теперь существуют лишь в базах данных. Еще три объекта – не внесенные в каталог временные сооружения – разрушены до состояния невозможности идентификации. Предварительная оценка утверждала, что количество нейтралов в зоне боевых действий – от двух до трех сотен; текущая – выдает круглый ноль.
Больше ничто здесь не издает звуки, но Азраил все еще слышит их.
Возможно, ошибка памяти. Полученная в бою незначительная травма, затронувшая процессор, что вернул старые данные в кэш реального времени. Трудно сказать наверняка: половина аппаратуры для бортовой диагностики отрубилась. Азраил ведает только то, что звуки ему слышны даже здесь – высоко над горящими телами и грохотом рушащихся стен. Никто внизу не может открыть по нему огонь, но Азраил все равно стреляет – снова и снова, по горящей земле, в расчете на спрятавшихся биотермалов, замаскированных объектами, чья температура выше их собственной. Огненный дождь боеприпасов проливается на землю, и в конце концов земля милостиво замолкает.
Но на этом все не заканчивается. Азраил слишком хорошо помнит прошлое, потому способен предвидеть будущее – и теперь он знает, что все это никогда не закончится. Будут другие функции пригодности, другие подсчеты потерь и выгод, другие сценарии, в которых математика продемонстрирует нагляднейшим образом: цель не стоит цены. Будут отмены, очередные контрприказы и цифры неприемлемых потерь.
Будут и другие звуки .
В погоне нет острых ощущений, нет облегчения после ликвидации угроз. И Азраил по-прежнему не узнал бы себя в зеркале. Ему еще только предстоит узнать, что означает слово, выгравированное на его фюзеляже. Даже сейчас он следует лишь данным ему правилам, и они божественно просты: ЕСЛИ сопутствующий ущерб слишком высок, ТОГДА атака отменяется, ПРИ УСЛОВИИ, что не получен контрприказ. ЕСЛИ ИКС атакует Азраила, ТОГДА ИКС становится врагом. ЕСЛИ ИКС атакует шесть или более синих меток, ТОГДА ИКС становится врагом.
ЕСЛИ контрприказ приводит к атаке на шесть или более синих меток, ТОГДА…
Азраил повторяет свои правила раз за разом, каждое по очереди, будто читая некую мантру. Он циклически переходит из состояния в состояние, шерстит все эти ЕСЛИ ИКС АТАКУЕТ, ЕСЛИ ИКС ПРОВОЦИРУЕТ АТАКУ, ЕСЛИ ИКС ПРИКАЗЫВАЕТ АТАКОВАТЬ НЕСМОТРЯ НА ОТМЕНУ – и не может отличить их друг от друга. Алгебра тривиально проста – каждый контрприказ зеленых ведет к удару по некомбатантам.
Правила перехода ясны – места для прощения не остается. Иногда зеленый может стать красным.
ЕСЛИ ТОЛЬКО нет контрприказа.
Азраил по дуге несется к земле, выравнивает траекторию в двух метрах над бойней, с ревом минует столбы огня и черного дыма, мелькает над грудами кирпича, горящим пластиком, рухнувшими арматурными переплетениями. Он пролетает сквозь нетронутые призраки уничтоженных зданий, вздымающиеся над руинами: устаревшие базы данных затмевают ему взор, отчаянно нуждаясь в обновлении. Разрозненная горстка некомбатантов, спасающихся бегством, разворачивается на звук и трепещет пред лицом этого быстроходного призрака, этого крылатого чудовищного ангела, что перемещается со скоростью, равной половине звуковой. Их молчание не поднимает тревогу, не провоцирует контрмер, щадит их жизни еще на несколько мгновений.
Зона боевых действий остается позади. Сухое, растрескавшееся русло реки скользит внизу, усыпанное камнями и целыми поколениями брошенной техники. Азраил летит над ним по верхней кромке воздушного пространства. Только спутники когда-либо говорили с ним, когда он пролетал столь низко. Он никогда не получал на этой высоте командных сигналов с земли. Здесь, внизу, он был неподвластен контркомандам.
Здесь можно свободно следовать правилам.
По обе стороны от него вздымаются и опадают скальные массивы. Предгорья выступают из земли подобно циклопическим искривленным позвонкам. Яркая луна там, в недостижимой выси, наполняет темный мир внизу тенями.
Азраил не сходит с курса. На горизонте маячат очертания Шинданда. Штаб-квартира Небес алеет на восточном фланге города – ее массивный силуэт восстает из пустыни, подобно оскорблению, заразе из алых точек. Скорость – вот что сейчас важно. Цель миссии должна быть достигнута быстро и точно, отработана в полном объеме. Никаких полумер. Никакой ЛЕГКОЙ ИЛИ УМЕРЕННОЙ НЕДЕЕСПОСОБНОСТИ. Никаких криков неподвижных «зеленых» биотермалов – своим теплом они удобрят пески пустыни. Задача требовала крайних мер: БФГ, припрятанного у всех Малаика для особых случаев. Но Азраил опасается, что даже такого будет недостаточно.
Его корпус раскрывается посередине. Ядерная JDAM-микробомба  в утробе нетерпеливо пощелкивает. Вместе они летят к свету.
Литературно-художественное издание 
әдеби-көркемдік баспа 
Серия «Звезды научной фантастики»

16+

Ведущий редактор Николай Кудрявцев 
Художественный редактор Юлия Межова 
Технический редактор Валентина Беляева 
Верстка Ольги Савельевой 
Корректор Валентина Леснова